Диктатура во имя законности?!

Диктатура во имя законности?!

Честно говоря, я давно хотел написать об этом (или хотя бы вкратце пояснить), и когда у меня наконец появилось время, оказалось, что многие могут воспринять это как статью, отвечающую текущему контексту. Тем не менее, я постараюсь без какого-либо контекста объективно объяснить «некоторые вещи». Хотя существует и такая мысль: «что есть объективность, как не искренняя субъективность»;

Юристам, и особенно адвокатам, известны «Бангалорские принципы поведения судей». Проще говоря, эти принципы определяют предназначение судейской деятельности, круг действий, которые должен соблюдать судья, чтобы, говоря простым языком, «судья судил». Комментарии к этим принципам, разумеется, существуют и весьма многообразны, но есть одна довольно интересная запись: «Судья должен вести себя образцово даже в глазах стороннего наблюдателя». А если заглянуть дальше: «Иногда судья, в силу характера своей должности, может оказаться в ситуации, когда его долг как судьи требует применения правовой нормы, противоречащей фундаментальным принципам прав человека и человеческому достоинству. В такой ситуации судье, вероятно, следует оставить свою должность, чтобы избежать компрометации судейского долга, связанного с исполнением закона»;

То есть, с одной стороны, судья может оказаться в ситуации, когда обстоятельства подталкивают его к тому, что, несмотря на то что он правоприменитель, а не законодатель, любой принцип закона не соответствует принципам, предусмотренным Конституцией. В таком случае независимость судьи выражается не в том, что он обязательно должен применить «закон», а в том, чтобы отказаться от «толкования закона» или просто уйти в отставку. С одной стороны, это крайне необычное явление, и почти невозможно, чтобы такое произошло, но это необходимый исключительный случай, который подчеркивает нечто большее, чем может быть закон: это — справедливость;

Что касается самих «фундаментальных принципов прав человека и человеческого достоинства», эти принципы в основном всегда находят отражение в Конституции. При этом Конституция — это не просто игра слов, это больше, чем обычный свод законов, поскольку: Конституция не является морально нейтральной. В текст Конституции интегрирован целый ряд метафизических элементов ценностей. Конституция определяет масштабы моральной и ценностной оценки, на основании которых судья решает конкретные дела (Георгий Хубуа, Толкование Contra Legem, стр. 16);

С одной стороны, масштаб Конституции шире, чем у обычного закона, а с другой стороны, любое право, закрепленное Конституцией, в первую очередь морально оправдано, и лишь затем оно становится конституционной нормой. Поскольку ни один закон не способен очертить масштабы морали, закон в большинстве случаев говорит «чего нельзя», в отличие от того, «что можно». Я подчеркиваю предназначение судьи и Конституцию еще и потому, что любой существующий строй постоянно нуждается в «судье», который действует от имени закона. Примеров много, но возьмем следующую данность: 
Был ли действующий в Советском Союзе суд, имевший право выносить смертные приговоры, законным или незаконным? Ответ однозначен: был законным.
Был ли судья нацистской Германии, который руководствовался законом о расовой дискриминации и устанавливал расовые различия, законным или незаконным? Ответ однозначен: был законным.

То же самое можно сказать о южноафриканских судьях эпохи апартеида — их действия были законными.
Теперь я должен вернуться к главному вопросу. Разумеется, существует множество различий между формами правления (особенно тяжелыми формами), такими как автократия, авторитаризм, деспотизм, фашизм, плутократия, диктатура и т.д. От них, конечно, отличается демократия, и для демократического строя необходимо наличие как минимум четырех условий:
Легитимность власти;
Ограничение власти законом;
Разделение власти;
Легитимность оппозиции;

В случае если какого-либо из этих условий в государстве нет — это не демократия, а иной строй, и он сам по себе вступает в противоречие с метафизической сутью Конституции: моральным порядком, которым управляется государство. В некоторых случаях существует такой термин, как «диктат закона» — то есть закон диктует нам, что правильно, а что неправильно. Это, в принципе, постоянно сопутствующий процесс в «правовом государстве», однако «диктат закона» в основном служит власти «исполнительной ветви», «чтобы закон был исполнен». Забавно и то, что этот закон принимает сама законодательная власть, которая срослась с исполнительной властью, так как стерта грань между ними. Соответственно, возникает ситуация, когда власть берет то, что хочет, а затем заставляет вас исполнять то, что не было с вами согласовано в соответствии с демократическими принципами.;

Конституция Грузии знакома с понятием правового государства; в частности, статья 4.1 Конституции указывает, что «Грузия является правовым государством». Правовое государство можно толковать с разных сторон, но в основном я все же придерживаюсь классического толкования, в частности кантовского:
Первый элемент — свобода членов общества;
Второй элемент — свободные граждане должны одинаково подчиняться закону;
Третий элемент — равенство;

Я предпочитаю более философское толкование, чем указание на верховенство закона и т.д. Верховенство закона в принципе означает правовое государство, но есть одно «но», которое также известно Конституции Грузии, в частности статья 4.2 о правовом государстве: «Государство признает и защищает общепризнанные права и свободы человека как непреходящие и высшие человеческие ценности. При осуществлении власти народ и государство ограничены этими правами и свободами как непосредственно действующим правом». Казалось бы, Конституция не говорит ничего нового, кроме того, что мы слышали тысячу раз, но эта статья также имеет продолжение: «Конституция не отрицает и других общепризнанных прав и свобод человека и гражданина, которые здесь не упомянуты, но сами по себе вытекают из принципов Конституции»;

Эта запись — крайне интересный и лучший инструмент для индивида, поскольку, с одной стороны, Конституция устанавливает границы, а с другой стороны, тут же указывает, что очерченное пространство не абсолютно: оно может быть больше, чем было вчера или будет завтра. С одной стороны, Конституция Грузии не устанавливает иерархию прав (например, что важнее: свобода труда или свобода предпринимательства), а с другой стороны, указывает, что существуют и другие права, которые здесь не прописаны, но «сами по себе» вытекают из Конституции;

Еще в свое время, и, пожалуй, лучше всех, Илья Чавчавадзе писал в своем эссе («Равенство перед законом — краеугольный камень правильного устройства общества»), что «нет на свете ни одного просвещенного государства, где бы равенство всех перед законом не лежало в основе, не было бы источником всякого законодательства, всякого правопорядка». Иными словами, предназначение закона, как и его исполнимость, если осмыслить это по-новому, должно быть «рациональным и логичным», поскольку если этих двух вещей в нем нет, он неизбежно становится инструментом в руках исполнительной власти, какими бы «ангелами или подобными им» ни были те, кто у власти;

Поскольку не существует шкалы конституционных ценностей, в каждом отдельном случае судья сам определяет, какой признанной Конституцией ценности должно быть отдано предпочтение. Именно поэтому, когда встает вопрос о том, что государство движется от демократии в любом другом направлении — будь то диктатура, авторитаризм или автократия, — наибольшее значение придается судье теми же самыми законами. Ибо любой закон, будь то гражданский или уголовный, указывает, что «судья руководствуется Конституцией Грузии и настоящим законом». Это не простая или незначительная запись; это обязанность судьи. Если он видит, что «его решение не совпадает с внутренним убеждением», он должен следовать не диктату закона, а «конституционному правопорядку, то есть метафизической морали». Я не думаю, что судье придется делать этот выбор ежедневно, иначе «в законе не было бы нужды»;

Еще более наглядным примером может служить Северная Корея, где страна управляется законностью. То есть: по закону, принятому законодательным органом, в случае совершения преступления, например, судят не только обвиняемого, но и членов его семьи. Соответственно, законность может существовать и при диктаторских или автократических режимах. И более того: любая такая форма правления никогда прямо не заявляет о своих истинных желаниях; чаще всего педалируется тема «законности», а не справедливости. Поскольку справедливость — настолько универсальный принцип, что при его выборе в большинстве случаев налицо оказывается «законное беззаконие».;

Законность является подлинной законностью только тогда, когда соблюдается: равенство перед законом. То есть, если я совершил преступление, со мной должны поступить так же, как поступили бы с другим в случае совершения им того же преступления; но смягчение должно быть только в мою пользу. То есть: мои личные характеристики должны быть использованы для смягчения, ибо, как сказал бы великий Илья: «По своей природе закон — это одинаковая обязанность, одинаковое право для всех, и когда он поступает с одним так, а с другим иначе, то это не что иное, как узаконенное преимущество одного перед другим»;

«Законность не означает справедливость, и наоборот, справедливость не всегда означает законность». И если именно судье решать, что есть законность и что есть справедливость, то во время их столкновения, когда его решение может оказать влияние (причем многолетнее влияние) как на суд, так и на страну в целом — что он должен сделать? Ибо любое принятое им решение будет законным, так как он будет руководствоваться законом. Но будет ли оно справедливым, или воспримет ли народ его решение как справедливое?!;

Судья не должен защищать бесчеловечные законы, которые вступают в противоречие с господствующими взглядами на справедливость и мораль (Георгий Хубуа, Толкование Contra Legem, стр. 16). Что может представлять собой бесчеловечный закон — это отдельный вопрос, но «в исключительных случаях судья должен действовать против закона и в пользу справедливости». В этом я абсолютно уверен, поскольку Конституция именно поэтому допускает, что «закон, применяя который, судья творит право», основывается на том, что: «Конституция не отрицает и других общепризнанных прав и свобод человека и гражданина, которые здесь не упомянуты, но сами по себе вытекают из принципов Конституции»;

В большинстве случаев, когда заходит речь о том, диктатура это или автократия, такие страны управляются «законностью», а не «справедливостью». Ибо если бы законность была главным, самой Конституции не пришлось бы признавать, что существуют и другие принципы, о которых «пока еще» не знает сама Конституция. Именно поэтому возникает вопрос: законно ли действует режим в Северной Корее? Ответ — да. Поступали ли незаконно судьи коммунистов, фашистов, апартеида? Ответ — нет, и законность, да, соблюдалась; но соблюдалась ли справедливость? Правда, данный принцип Конституции также толкуют так, что под ним подразумеваются процессуальные или иные права, и что только Конституционный суд имеет право расширять эти принципы. Однако, так же как запись в Конституции США о «стремлении к счастью» в разное время переводилась и толковалась по-разному, так и данный принцип — это «справедливость», балансирующая «диктат закона». Именно здесь мы должны ее искать, ибо, одалживая мысль у Цицерона: «Мы рождены для справедливости, и это право основывается не на мнениях, а на природе»;

И да, юристам свойственно статичное состояние — ограничивать существующее существующим правом, в отличие от других профессий. Я полагаю, нам больше нужны «философы-судьи», которые законно, во имя справедливости, будут толковать закон, созданный по закону. И в заключение вновь воспользуюсь словами Ильи: «Если бы это равенство, это публичное право попиралось безнаказанно, тогда никто не смог бы и носа высунуть за дверь, ибо маленького поглотил бы большой, а большого — еще больший»;