«Философское» предназначение Процессуального кодекса

Во время осуществления адвокатской деятельности я всегда стараюсь увидеть логику, управляющую любым действием, будь то мое действие, действие ответчика или стороны обвинения. Это, вероятно, отголосок пройденного мною прошлого периода. Однако в некоторых случаях эта так называемая «философия» в ее самом плохом понимании (то есть на самом деле для меня философы как таковые не существуют, философия — это лишь условное понятие, и на самом деле никто ничего не знает до конца) должна помочь мне заглянуть за рамки закона и ответить на один из главных вопросов (по крайней мере, для меня): почему существует тот или иной закон?

В последнее время актуализацию этого вопроса во мне вызвало одно дело, в котором я столкнулся с серьезной дилеммой. С точки зрения законности я не мог вести дело (подать иск), но с точки зрения справедливости я должен был иметь на это право. Краткая история такова:
С лицом, находящимся в Казахстане, связался некий Каха из Грузии, который предложил пригнать для него автомобиль из Грузии в Казахстан. Он показал автомобиль, и стороны договорились о сумме X. Условный Каха потребовал от гражданина Казахстана оплатить 50% суммы авансом, но деньги нужно было перевести лицу, указанному Кахой, которым оказалась некая Нана. Гражданин Казахстана перевел деньги на имя Наны, и, как и ожидалось, и Каха, и Нана исчезли. При этом гражданин Казахстана не знает ни их паспортных данных, ни адресов, ни личных номеров. Телефоны отключены, и у него есть только квитанция о переводе денег. И это дело должен вести я.

Здесь начинается главное. Гражданский процессуальный кодекс, на основании которого я должен вести дело, для принятия иска к производству выдвигает две предпосылки (препятствия), которые должен преодолеть истец. Первая — формальная, вторая — содержательная.Формальная сторона: заключается в том, что я должен указать личный номер, адрес и контактные данные ответчика (помимо этого есть электронная почта и т.д., но я не могу перейти к ним, так как не могу преодолеть даже формальное препятствие);

То есть, как у адвоката, у меня нет данных, необходимых для идентификации ответчика, тогда как Гражданский процессуальный кодекс императивно требует этого формально. В то же время как Национальный банк, так и все банки и микрофинансовые организации требуют от меня данные лица, обналичившего деньги в Грузии, а также документ, подтверждающий его полномочия (доверенность), чтобы я мог получить эту информацию. Получается замкнутый круг: поскольку я даже не знаю, в каком банке или микрофинансовой организации были обналичены деньги, чтобы потребовать обеспечения доказательств; а если я обращусь в суд, он не примет иск к производству, так как потребует данные для идентификации; при этом без суда я не могу добыть эту информацию. Соответственно, здесь у меня возникли самые главные и первоочередные вопросы:
Почему существует Гражданский процессуальный кодекс?
Каково его предназначение?
И может ли процессуальный кодекс своими же требованиями воспрепятствовать мне в осуществлении моего права?

Я спрашиваю это не как человек, более или менее знающий закон, а потому, что мне интересно, какова цель творца этого закона — то есть парламента. Короче говоря, почему 150 человек договорились, что вот так должны действовать все в Грузии, если они хотят судиться, а не так, как захочется гражданину. Существование суда имеет смысл только тогда, когда обращение к нему гарантировано любому лицу; при этом предназначение закона — сделать это обращение действенным, а не формальным. К тому же логично, что спор в суде начинает тот, кто впоследствии именуется истцом, то есть лицо, чье право, возможно, нарушено. В ранний период запись в Гражданском процессуальном кодексе о том, что «каждому лицу обеспечивается судебная защита его прав. К рассмотрению дела суд приступает по заявлению лица, обращающегося к нему за защитой своего права или охраняемого законом интереса», казалась мне чисто декларативной. Я считал ее декларативной, потому что думал, что это настолько легко понять, что я даже не понимал, где кто-то должен это использовать и/или зачем вообще нужна эта запись. Но когда у меня появилось конкретное дело и конкретное препятствие, я вспомнил об этом принципе — принципе, который гарантирует мне, что судебное разбирательство в любом случае является моим правом, и средством реализации этого права является суд. Вместе с тем, у этой статьи есть исключительное правило, в частности: «отказать в принятии заявления и рассмотрении дела суд может только по основаниям и в порядке, установленным настоящим Кодексом».

То есть, с одной стороны, мое право как истца против Наны и Кахи нарушено: пока я «не достану» их личные номера, я не смогу подать иск. С другой стороны, «достать» их законными путями без суда невозможно (вопрос о том, может ли он подать в суд на компанию по переводу денег в Казахстане — это отдельная тема). Поэтому, с одной стороны, если я подам такой иск в суд в полном соответствии с законом, суд откажет мне в его принятии к производству. С другой стороны, если я не могу законным путем добыть эту информацию, будет несправедливо, если суд не примет иск к производству (по крайней мере, для меня);

Именно поэтому у меня возник вопрос: как вообще объяснить цель этого закона таким образом, чтобы суд смог увидеть справедливость, а не просто законность. Прежде всего должен отметить, что когда я подавал этот иск, я провел 4 часа не то что перед судьей, а с сотрудниками канцелярии, чтобы они зарегистрировали этот иск. Однако безуспешно, поскольку после последнего телефонного звонка мне сказали: «Мы это не зарегистрируем» (примерно в таком стиле: «Сначала достань личный номер и адрес, парень, а потом беспокой нас»);

Принцип, который я пытаюсь объяснить, не является новой дилеммой в праве в целом, но он труден еще и потому, что приходится мыслить нестандартно. Прежде всего, справедливость или обеспечение судебного рассмотрения, которое предлагает государство, не могут существовать в таком виде, чтобы ты не мог даже подать обращение. Поэтому невозможно, чтобы не было выхода там, где есть желание или воля его искать. Я договорился с самим собой о следующем:

Какое ограничение установлено законодателем — это один вопрос, а какое ограничение устанавливает суд по своему усмотрению — это другой вопрос. Суд действует исключительно исходя из предписаний, установленных законодателем. Лицо, то есть истец, обращающийся в суд для восстановления нарушенного права, суть этого права, как обращение в суд, не является абсолютной. Однако это настолько значимое право, что необходимость вынесения определения об отказе в принятии иска должна быть обоснована так, чтобы не допускать иных толкований. Суд ограничивает обращение в суд не потому, что ему так хочется, а для того, чтобы истец правильно защитил себя;

Чтобы объяснить третье условие более простым языком: предназначение Гражданского процессуального кодекса — показать мне лучший путь для осуществления моего права, а не служить препятствием, без которого я не смогу обратиться в суд. Вообще, те 150 человек договорились о том, что: «давайте дадим тем, кто хочет судиться, более или менее нормальный закон, чтобы потом они сами смогли лучше использовать свои права». И не наоборот — я не думаю, что те 150 человек хотели, чтобы если я не удовлетворяю какому-то условию, суд имел бы право отказать мне в защите права. Соответственно, наличие личного номера и адреса в иске или отзыве необходимо не потому, что без этого суд не сможет рассуждать, а для того, чтобы идентифицировать это лицо, и чтобы судебное решение не превратилось в пустую бумажку. Но там, где суд будет действовать законно, он также будет действовать несправедливо, поскольку цель закона должна читаться из его содержания, а не из буквального понимания.

У Конституционного суда есть множество прекрасных решений, но одной из выдающихся записей (которую я также считал бланкетной, пока сам не использовал) является следующая: «Главное, чтобы ограничение не было абсолютным, бланкетным и несоразмерным, чтобы оно не осуществляло такого существенного ограничения прав стороны, что практически приведет к невозможности осуществления стороной ее функции или лишит смысла декларированное право» (Решение Конституционного суда Грузии от 27/01/2017 по делу N1/1/650,699; Н. Хурцидзе и Д. Ломидзе против Парламента Грузии). Если продолжить это рассуждение, я должен был прийти примерно к такой идее (если бы иск не приняли к производству), что: «приведенное судом ограничение касается законодательной нормы, вопрос конституционности которой ставил истец; соответственно, в нашем случае ограничение инициировано именно судом, а не законодательной нормой, и суд интерпретирует норму таким образом, когда право стороны может быть нарушено так, что его восстановление станет невозможным». Та же мысль проводится и Верховным Судом, когда он указывает, что: «Цель судопроизводства ориентирована на эффективную и реальную защиту нарушенного права, что указывает на исчерпывающее решение вопроса национальным судом, а не на судопроизводство формального характера, которое не приведет к устранению спора (ср. Постановление ВСГ № ас-302-285-2017 от 16.06.2017)». Соответственно, в моем случае отказ не то что в рассмотрении, а еще до рассмотрения стал бы лишением истца его права;

Однако существует и другой взгляд суда, когда он указывает, что: «Отправной точкой принятия иска является формальная правильность иска, которая исчерпывающе представлена истцом в настоящем деле. Соответственно, даже в том случае, если истцом не соблюдены данные предпосылки, это не право, а обязанность суда — обеспечить принятие такого определения, которое не только не запутает истца, но и обеспечит осуществление истцом права на обращение в суд» (Дело № 2б/835-16). А также: «В случае принятия к производству и рассмотрения судом неясного, неуточненного искового требования возникнет угроза исполнению окончательного решения по делу в случае его удовлетворения. В интересах самого истца подать правильный (исправный) иск».

После нескольких попыток суд 1-й инстанции отказал в принятии иска, в котором у меня не были указаны ни адрес, ни личный номер ответчика (я знал только имя и фамилию, а также заявил 9 ходатайств, чтобы суд помог мне добыть это), чего я, в принципе, и ожидал. Но жалоба, которая впоследствии была удовлетворена, строилась на следующей идее: 
На вопрос: почему существует Гражданский процессуальный кодекс? У меня был ответ: он существует для лучшей реализации моего права, а не для того, чтобы вызывать неосуществимость права.
На вопрос: каково его предназначение? Мой ответ заключался в том, что его предназначение — помочь мне правильно вести дело с его помощью, то есть чтобы правила игры были равными для обеих сторон.
На вопрос: может ли процессуальный кодекс своими же требованиями воспрепятствовать мне в осуществлении моего права? У меня был ответ: если я как сторона представляю все доказательства того, что я не смог добыть это и не смогу добыть без суда, тогда суд не просто имеет право, а обязан помочь мне, чтобы я мог реализовать свое право. И если подойти к вопросу философски, то следует сказать: не истец существует для закона, а наоборот — закон существует для истца. И именно обязанность закона, исполнителем которого является судья, — помочь мне, чтобы меня не лишили права на рассмотрение дела;

Должен отметить, что в деле, о котором я говорю, была и другая проблема: в частности, суд счел, что дело не подсудно Грузии, и по этой причине было отменено одно конкретное определение. Тем не менее, апелляционный суд уклонился от ответа мне именно в рамках таких рассуждений. Но главное заключается в другом: сегодня в суде есть дело, где я не знаю ни личного номера ответчика, ни адреса, и суд должен истребовать информацию из примерно 40 организаций, а также из около 5 публичных служб и т.д., чтобы я нашел своих ответчиков — Каху и Нану. Но если бы я руководствовался лишь законностью, я бы довел дело до несправедливости. Соответственно, на главный вопрос я могу ответить просто:

Каково предназначение Гражданского процессуального кодекса?! Обеспечение справедливости, а не просто законности. И да, там, где закон кажется вам незаконным/несправедливым, вам может понадобиться так называемый «философский подход» в его самом плохом понимании (и без когнитивного диссонанса, какие же мы люди, включая адвокатов);